elsie_flynn

I discovered that the way of Samurai is Death. In a fifty-fifty life or death crisis, simply settle it by choosing immediate death. There is nothing complicated about it. Just brace yourself and proceed.
Some say that to die without accomplishing one's mission is to die in vain, but this is the calculating, imitation of samurai ethic of arrogant Osaka merchants.To make the correct choice in a fifty-fifty situation is nearly impossible. We would all prefer to live. And so it is quite natural in such a situation that one should find some excuse for living on. But one who chooses to go on living having failed in one's mission will be despised as a coward and a bungler. This is the precarious part. If one dies after having failed, it is a fanatic's death, death in vain. It is not, however, dishonorable. Such a death is in fact the Way of the Samurai.
 

<>

If a man holds death in his heart, thinking that whenever time comes he will be ready to die, he cannot possibly take mistaken action. When a man takes mistaken action, Jōchō believes it must be failing to die at the proper time.

The proper time does not come along often, however. The choice between life and death may only come once in a lifetime.

<>

Jōchō is concerned with death as a decision, not with natural death. He spoke not of resignation to death from illness, but of resolution to self-destruction. Death from illness is the work of Nature, whereas self-destruction has to do with a man's free will. And if the extreme manifestation of man's free will is the free will to die, Jōchō asks, than what is free will?

Here is the typical Japanese view that being cut down in battle and committing ritual suicide are equally honorable; the positive form of suicide called hara-kiri is not a sign of defeat, as it is in the West, but the ultimate expression of free will, in order to protect one's honor.

<>

when one breaks through the constricting forces by choosing to die, one is performing an act of freedom.

This is, however, inevitably an idealized view of death, and Jōchō knows perfectly well that death does not often appear in such a pure and uncomplicated form. The formula death-equals-freedom is the ideal formula of the samurai. One must read between the lines to find Jōchō's deep-rooted nihilism: He knows that death is not necessarily like that.
 

Yukio Mishima. The Way of the Samurai

Когда-то попалась мне притча про мастера чайной церемонии, которому предстояло принять бой. 
Тот спрашивал кого-то мудрого, как быть: ведь он не умеет драться.
- О, это очень просто, - был ответ: ты должен сражаться как мастер чайной церемонии.

Когда умеешь что-то делать как никто другой, умение становится твоим оружием,
образом действия и способом рассматривать вещи.

А вы нашли свою силу?

Вот я люблю зайти в гости покрасоваться. Чтоб я зашла - и все упали. Ещё как следует поужинать и ничего не готовить. Но главное у меня всегда тайная надежда на содержательную беседу. В которой что-то скажется интересное, пробуждающее воображение. К чему потом можно вернуться, о чем захочется писать.
Эта надежда глупая, и она конечно не сбывается. От разговоров же в гостях дохнут мухи.
- Моня таки открыл аптеку?
- Не открыл, а закрыл! И не аптеку, а фотографию!
- А вы в Ассемблере программируете, или так просто? 
- Мой занимается наукой. Deep thinking, он там главный.
- Вы слышали, Закобякины купили дом с озером. Настоящее озеро, с гравием в полном смысле этого слова. Старик Закобякин теперь по утрам объезжает периметр на коне. А вчера Закобякин упал с коня!
- Этим летом на Майорке была опять такая жара...
Поэтому да, я лучше буду социопатом. Социопатия это аскеза, призвание и путь. Хао!

Алферов малевал тогда акрилом абстрактные салаты невозможных цветов,
которые со свистом разлетались по всяким финнам и шведам. Финики даже
не торговались, просто молча хватали эту неоновую окрошку за любые бабки и
волокли в свою сумрачную Суоми. Цветовое голодание у них там, что ли.
И когда Коробок сказал, что в живописи не разбирается, а вообще ему
вот эта черная нравится, Алферов был весьма польщен. Ему самому
надоело салаты вертеть, а ворона он для души писал, для своего
удовольствия.
< Вот про него статья - он тут молодой на фоточке.











 

 

Эмиграция это как смерть. Неважно, какой ты была в прошлой жизни, сколько тебе было лет и каких вершин ты достигла: все начинается сначала. Да, потом можно взять билет обратно, включить интернет или русское кино, - но тебя, прежней, уже не будет. Ты готова умереть завтра?

Эмиграция обдирает с людей все лишнее, они остаются такие, как есть. Или какими сами себя сделали.
Время расходится, как трещина, с годами все труднее становится понимать тех, кто остался. Моя работа не приносит мне морального удовлетворения. Я работаю за деньги. Еще за бенефиты. А самое главное - за 180 свободных дней в году. Я делаю свою работу хорошо, но я готова бросить ее завтра, если она станет мне не нужна.

Я знаю вкус свободы так, как вы знаете вкус комфорта. Или признания. Или долга. Или это вкус вины? Того, что делает вас неподвижными. Возможность поменять все когда захочется - мое главное достижение. Потому что жизнь это разноцветные ежики в голове. Ее можно проводить как в голову взбредет. Мы пришли в этот мир чтобы быть счастливыми.

Когда-то давно, в прошлой жизни, я была в гостях у сумасшедшей Лели. Леле было семьдесят шесть, она только что получила квартиру в Митино взамен дворницкой конурки на Пятницкой, где прожила всю жизнь.
Леля бегала по квартирке босиком и щебетала: на день рожденья, если доживу, непременно куплю занавески. А если помру, племянники пускай вешают, все равно им достанется. Она так рассуждала о собственной смерти, будто дождя ждала: пойдет-не пойдет. Ты была счастлива?

Когда я стану писателем, моя первая история будет про Лелю. Как она пришла и сразу попросила телефонную книгу: в рыбный магазин позвонить на Пятницкой, чтоб ее кота не выгоняли, - она приедет вечером, заберет. Этого кота как раз была очередь у Лели ночевать: она бездомных котов по одному к себе пускала, сегодня был его день.
Леля родилась семнадцатым ребенком в семье  очень многодетного московского дворника, и всю жизнь жила в дворницкой конурке на Пятницкой, под лестницей. А ее сестра зато стала переводчицей с английского и педагогом, а другая сестра - актрисой. А Леля всю жизнь на почтамте работала.
Когда я просила ее посидеть с моим сыном, она не брала денег, только обед я им оставляла.
Однажды она сказала, смущаясь, что познакомилась на бульваре с одной очень приличной дамой, и та спросила, мальчик у нее или девочка.
- А я забыла, - сказала Леля и покраснела. И дама посмотрела на нее как на ненормальную.
А в другой раз, когда она оставалась с ребенком у моей мамы, Леля уходила и плакала.
- Не могу повторить, что она мне сказала, но я никогда, никогда больше не приду, - говорила она, рыдая.

Мы к ней приехали последний раз году в девяносто шестом, летом, когда она квартиру получила в Митино.
Помню, как мы стояли под дверью, - я уже позвонила, - и слышно было, как ребенок бежит, босыми пяточками по полу стукая. Это была Леля, семидесяти шести лет, босиком и очень веселая.
- Такая квартира, тут даже ванна есть! Обязательно занавески ко дню рожденья куплю, если доживу. Ну, а если помру, пускай племянники вешают, какие хотят. Даже и лучше - все равно им достанется.
А на стене портрет Сталина прикнопленный, из газеты, пожелтелый весь.
Когда я буду писателем, я первую историю про Лелю напишу, обязательно.

Смотреть затмение мы поехали в 100% зону. Чем дальше заедешь в тотальность, тем дольше затмение. Максимум - две минуты. Как раз к нам прилетели люди с Сан Франциско, пришлось соответствовать.
Хайвеи были запакованы, и мы соскочили на тайную местную тропу. По ней на родео ездят, кто в теме. Поля, поля, перелески, амбары, виноградники. Старые фермы. Дорога становилась все уже, а велосипедисты, чтобы их разорвали собаки, все безмозглей.
По мере приближения к 45 параллели по обочинам замелькали наблюдатели, раскинувшие стулья в чистом поле, на церковном дворе или где судьба застала. Проехали живописную группу на кладбище, разложившую подушки среди пионерских надгробий. Потом пару лесбиянок на радужном одеяле под ракитовым кустом. Начинало смеркаться.

Запарковались на школьном поле. Посереди поля покоились два двуспальных матраса. Возле них топтались какие-то пенсионеры: они так и простояли все затмение, а на матрасе лежала маленькая собачка.
Санфранцисские люди вынули из кармана скатку и ловко развернули ее в диван. На диван тут же повалились прохожие дети. Самая маленькая девочка быстро исчезла между надутыми подушками. Ее вылавливали. Диванов, пишу для точности, первоначально было два, но один случайно лопнул во время скакания при апробировании.
Затмение меж тем наползало. Было светло, но заметно холодало. Немного беспокоило отсутствие Луны. Хотелось не пропустить основного.
Мимо парковки рассеянно прошелестел бездомный, присматриваясь к транспортным средствам. Кто-то пожертвовал ему очки для наблюдений. Он же за очками из полей вышел, просто спросить стеснялся. Гости нам тоже пожертвовали одни очки, а вторую пару я выклянчила у добрых американцев.

Граждане, очки полезны для глаз. Через них можно смотреть на солнце, не отрываясь. Как на него медленно наплывает черный диск и съедает пылание. Все видно, но освещение какое-то потустороннее. Итальянскую рекламу напоминает, почти без цвета. И вороны летают гусиным клином. Молча. Видно, что растерялись.
Постепенно от солнечного диска осталась долька, а через несколько секунд она пропала. Стали видны звезды. Американцы захлопали. Good job!

А ведь были еще пилоты, которые летали туда и сюда. Интересно, чего они видели. И сколько это стоило, тоже интересно.

В общем, прошу считать предыдущее заявление недействительным. Эклипсные очки помогают рассматривать мир.